Морис Эмар
                       La longue durйe сегодня
                     Итог полувека (1958-2008)

Статья Фернана Броделя, посвященная большой длительности (la longue durйe) появилась в «Анналах» в 1958 г. Незадолго до того Бродель, после смерти Люсьена Февра в сентябре 1956 г., стал председателем VI секции Практической школы высших исследований (EPHE) (секретарем которой он был с момента ее создания в 1948 г., являясь в то же время основателем и директором Центра исторических исследований) и редактором «Анналов». Родившийся в 1902 г. Бродель знал, что перед ним – если не рассчитывать на счастливый случай – 15 лет, чтобы оставить свой след в науке. Он готовился к этому, и данная статья была формой программного выступления. Статья преследовала не только научные цели. Она должна  была установить ориентиры, которые он предлагал не одной только исторической науке, но и всем гуманитарным и социальным наукам, имея в виду их сближение, являвшееся в его глазах интеллектуальным и стратегическим приоритетом. Верный своей привычке никогда не быть пленником употребляемых слов, он колебался между двумя выражениями: «социальные науки» (в заглавии статьи) и «науки о человеке» («общий кризис» которых он констатирует в первой строке статьи и которые будут фигурировать в названии нового учреждения, которое он создаст – «Дома наук о человеке»). Первое из этих обозначений взяло верх в 1975 г., когда VI секция была преобразована в Школу высших исследований в социальных науках (EHESS), но с ним будут конкурировать «науки о человеке и обществе» в номенклатуре Национального центра научных исследований, с которыми по сей день сосуществуют «гуманитарные и социальные науки», легче переводимые на английский язык. Но самое важное в ситуации 1958 г. – то, что время большой длительности стало для него главной козырной картой – фактически единственной, которая позволила ему отстаивать для истории, наряду с математикой, роль объединителя наук о человеке. Последние в его глазах страдают одним большим недостатком: они концентрируют свое внимание на настоящем и не принимают во внимание реальности и динамики прошлого, которые Бродель считал необходимыми для понимания настоящего.
Статья была прочитана, переведена на многие языки и широко цитировалась, но ее рецепция относилась в основном к истории и часто оставляла на втором плане то, что касалось других наук о человеке. Причины этого расхождения между намерениями автора и восприятием читателей, несомненно, заслуживают более внимательного рассмотрения. Мне кажется, что решающее значение имели два момента. Первый момент: предлагаемый союз между историей и социальными науками во многих странах располагается в разных дисциплинарных рамках, – в частности, там, где сами историки относили историю к humanities (Соединенные Штаты) или к Geisteswissenschaften (Германия). Второй момент, дополняющий первый: в 1960-е гг. история составляла ударную группу влияния «Анналов» за границей и она готовила объединение, по крайней мере, части историков для отождествления их науки с социальными науками. 
Этот процесс разворачивается в Соединенных Штатах около 1968 г., в других странах – до последнего времени, но он разворачивается в тот момент, когда в самой Франции антропология занимает место экономики в качестве главной собеседницы и в известной мере в качестве модели для историков. Итак, статья 1958 г. начинала игру на нескольких досках. С одной стороны, она утверждала разрыв истории с ее событийным пониманием, с которым ее долгое время отождествляли, и признавала правоту Симиана, критическая статья которого о Сеньобосе и Ланглуа «Исторический метод и социальная наука», опубликованная в 1903 г. в «Revue de Synthese historique», не случайно будет переиздана в «Анналах» в 1960 г. С другой стороны, она стремилась установить мосты и возможные контакты с наиболее научно продвинутыми сферами исследования в других дисциплинах. Но она хотела также разъяснить, что отделяло устремления истории от целей, которые Клод Леви-Стросс установил для антропологии, что вело к подчеркиванию двойной оппозиции. Она вводит поиск правил простых и общих, но применимых к обществам в ограниченных измерениях, и непрекращающееся соотнесение моделей и социальных реальностей, сложность которых неисчерпаема и непрерывно преследует историка наиболее близких к нам обществ. И она вводит время большой длительности историков – время «квази-неподвижное, медленное расходящееся» –  в отличие от «неподвижного времени» структурной антропологии, которая охотно предоставила бы историкам только осколки событий.
Всякий успех имеет свою оборотную сторону. Для текста такая оборотная сторона обычно бывает двоякого рода. С одной стороны, он начинает все более и более циркулировать вне своего контекста, его читают другими глазами, применительно к другим обсуждениям – независимо от того, отстаивается ли он как образец, или критикуется и отвергается. Достаточно вспомнить знаменитую формулу, приписываемую Кейнсу: «В длительной перспективе все мы умрем» (in the long run we are all dead). Многие историки использовали ее для того, чтобы отвергнуть подозрительную историю, поставив за скобки решения, способы мыслить и чувствовать, индивидуальные и коллективные траектории, эмоции и страсти конкретных людей – и, чтобы зарезервировать для истории время жизни в противоположность времени смерти. С другой стороны – и здесь плата еще более тяжелая – название текста оказывается достаточным, оно циркулирует само по себе, давая тем, которые его приводят, иллюзию, что оно освобождает от прочтения текста: практика упоминания всуе (name-dropping) применяется не только для авторов, но, как известно, и для модных слов. 
Интернациональное воздействие статьи Броделя на протяжении 50 последующих лет свидетельствует об особенной подверженности этому двойному риску. Ссылка на нее стала обязательной. Но сохранила ли она какое-то реальное влияние на новейшие направления исследования как в сфере истории, так и в других социальных науках? Другими словами, остается ли она актуальной или стала одним из исторических текстов, влияние которых можно проследить и измерить, но по существу отставленных, поскольку на смену им пришли  другие методологические или теоретические предложения, обладающие реальной эвристической силой и переместившие дебаты на другую почву? 
Я попытаюсь здесь ответить на эти вопросы по порядку. Прежде всего, перечитывая сам текст во всей его полноте и сложности, чтобы увидеть его в контексте. Затем изучая формы и приемы рецепции, – как сознательные и признаваемые, так и умалчиваемые и даже невольные, но столь же реальные – или, если угодно, проследить и измерить влияние и продуктивность. И наконец, 3-й этап: задавая вопрос об актуальности.
Текст несет дату:1958 г. – и должен быть прочитан как таковой, как программа, предложенная человеком, который в ауре, которую ему дало 10 годами раньше его «Средиземноморье», только что получил доступ к университетским работе, к которой он готовился уже несколько лет, и полный решимости не упускать возможностей, которые ему предоставляло во французском и интернациональном контексте положение лидера двоякого рода. С одной стороны, он редактор «Анналов», основанных в 1929 г., которые после смерти Марка Блока твердо вел с 1944 по 1956 г. Люсьен Февр, утвердивший их как боевой журнал, занятый решительным пересмотром и модернизацией методов понимания и написания истории. С другой стороны, – руководитель VI секции Практической школы высший исследований, совершенно нового учреждения, созданного 10 годами ранее и расширявшего тогда наступление на традиционную высшую школу. Это учреждение воплощало необходимость преподавать не  только приобретенные знания путем их передачи, но и саму науку, создавая ее. Наконец, это было учреждение, способное привлечь на многочисленные места, которыми оно располагало, как уже признанных мэтров, имевших престижные академические позиции на Факультете или в Коллеж де Франс, так и ученых, находившихся вдали от Университета или не принимаемых им – потому ли, что они были иностранцами, или потому что оказались лучшими в своем поколении. Таких, например, как Жан Мевре, библиотекарь в Высшей Нормальной школе, или Этьен Балаш, первоклассный синолог венгерского происхождения, который в конце 1930-х гг. оказался в положении беженца на юго-западе Франции и работал рабочим  на ферме. Были еще аутсайдеры или диссиденты с Востока и Запада, многочисленные в обстановке холодной войны – Даниэль Торнер, Игнаси Сакс или Жорж Хаупт. И, наконец, и прежде всего, – молодые, которым в середине 1950-х гг. было около 30 лет (Жак Ле Гофф, Франсуа Фюре, Эмманюэль Леруа-Ладюри), работа которых была еще впереди; для того, чтобы сделать ставку на них, нужна была смелость.
Это учреждение, называвшееся «Секцией экономических и социальных наук», было, казалось бы, парадоксальным образом основано историками Люсьеном Февром, Фернаном Броделем и Шарлем Моразе; со времени основания и потом еще более четверти века (до 1985 г. и снова с 1995 по 2004 г.) его возглавляли историки. Бродель благодаря своей интуиции понял, что для того, чтобы такое положение было принято другими дисциплинами, оно должно опираться на соответствующую программу.
Во-первых, эта программа должна была показать не внутреннее превосходство истории, отнюдь не доказанное, но ее способность – будучи в то время наименее научно конституированной из наук о человеке и не переставая черпать из других (экономики, географии, политологии, демографии и т.д.) – дать им взамен то, чего им всем не достает: подключение прошлого обществ, которые они изучают по сути в настоящем (даже антропология и этнология, основной задачей которых было представить так называемые «примитивные» общества как еще живое свидетельство о прошлом и «происхождении» современного человека). История, доказывает Бродель, дает в их распоряжение ключи доступа к тому, чего им не хватает и что им абсолютно необходимо: без ее помощи они обречены на неудачу. 
Во-вторых, программа должна была также показать, что историки интересуются самыми современными проблемами, мобилизующими социальные науки. Неосознанные аспекты жизни людей и обществ, структуры, модели, и, едва ли не еще в большей мере, социальная математика, статистическая или качественная: математика, с которой раньше историков встретились на своих путях экономисты, лингвисты, антропологи вслед за Клодом Леви-Строссом. Однако, они сумели мобилизовать свои ресурсы, чтобы «перескочить ущелье точных наук», другими словами, перейти от наблюдения, описания, классификации, всегда необходимых, но недостаточных сами по себе, к выработке правил достаточно общих, по крайней мере, действующих всюду и всегда, во всех или почти во всех обществах. История, повторяет Бродель, ценит их открытия и сама вступает на этот путь. Она искренне готова играть с ними в математические игры, не отказываясь при этом от неисчерпаемой сложности социальных реальностей. Ее не может удовлетворить исключительно микросоциальный подход, ограничивающийся установлением правил в отношении очень ограниченных групп индивидов, правил, действенность которых будет в целом очень широка – и в этом ее отличие и другой уровень притязаний, в оппозиции к двум подходам, редукционистскому и всеохватывающему. (глобализирующему)
Для установления диалога с другими социальными науками, что являлось одной из целей статьи, Бродель мог пойти тремя путями: это были пути математики, пространства и времени. С одной стороны география или, если угодно, экология (за 40 лет до того, как этот термин был принят на вооружение Перегрином Хорденом и Николасом Перселлом) во имя принципа «необходимого сведения всякой социальной реальности к пространству, которое она занимает». С другой стороны, время большой длительности, которое, как он настаивает, есть «одна из возможностей общего языка между социальными науками» и которое представляет собственный вклад исторической науки или, точнее, новой исторической науки, преодолеющей соблазн обращать внимание исключительно на событие и на индивидуальное. Эта большая длительность всегда соотносится с другими, более долгими или, напротив, более краткими длительностями. Она, в своем самом большом расширении тождественна длительности человеческих обществ и цивилизаций и она поглощает другие, более короткие длительности, даже если каждая из этих последних включает в себя наследие тех, которые им предшествовали, в плане экономики, религии или культуры. Но сама она включена в другие, бесконечно более долгие протяженности, которые начались до появления первых обществ и даже первых людей – это протяженности земли и климата, с которыми должен был соотноситься человек, чтобы выработать свои реакции; протяженности животных и растительных видов, среди  которых он научился делать выбор, приручая и приспосабливая к своим потребностям одних и изгоняя других, признанных вредными и опасными, вплоть до полного их исчезновения.
Такая программа, обращенная к настоящему и будущему, для которого Бродель наметил интеллектуальную стратегию взаимодействия наук, чтобы история заняла доминирующее положение в сфере социальных и гуманитарных наук, является также итогом его собственного, личного пути, развития его мысли и, в частности, его видения пространства и времени. Этот путь, разворачивавшийся между Алжиром, Францией, Бразилией и Германией, привел исследование, которое вначале было сконцентрировано вокруг Филиппа II.и Средиземноморья и могло стать традиционной или классической работой о внешней политике великой державы в одном из направлений ее экспансии, – к книге, центральным персонажем которой стало само Средиземноморье . Этот путь привел также к построению книги вокруг трех разных временных структур (temporalitйs), соответствующих трем уровням прочтения социальной и человеческой реальности. Это, во-первых, уровень событий, уровень жизни людей, который они, по крайней мере, отчасти, занесли в письменные источники, оставленные ими нам. Это, во-вторых, уровень движения обществ в целом, экономики, политики, войны, который выявляется на протяжении долгого XVI века. И, наконец, это длительная протяженность, которую он называет в «Средиземноморье» «участием среды» и которую он организует вокруг тех двух дисциплин, которые в момент написания книги одни могли сделать длительные протяженности центром своих анализов: географии человека и этнографии.
Промежуточный этап этой рефлексии дает нам недавняя публикация под названием «История, мера мира», составленная из сохранившихся записей, сделанных двумя его слушателями в тетрадке со штампом их офлага и просмотренных автором, – записей тех лекций, которые Бродель читал в течение пяти лет плена в Германии, в лагерях сначала в Майнце (1941-1942), а затем вЛюбеке (1943-1944). Этот текст, который сегодня может быть прочитан как набросок незавершенной и неопубликованной книги, дает нам другую веху, предваряющую книгу Броделя о Средиземноморье (которая была защищена как диссертация в 1947 г., но опубликована только в 1949 г.). В действительности, этот текст написан одновременно с нею, или точнее с ее следующими друг за другом редакциям. Не случайно он посвятил значительную часть своих рассуждений формам и содержаниям возможного и необходимого диалога между социальными науками. Кстати, чтобы пережить пять лет этого лагеря для военнопленных, ему нужно было не только писать, изолируясь от настоящего, но и оказаться по ту сторону событий, означавших в то время непрерывные немецкие победы, широко разглашаемые радио и газетами, и проецировать себя в будущее. Он часто повторял – и эти слова повторялись его товарищами по плену – в виде шутки: «Это только событие», что вписывалось в ту же линии, что и знаменитые слова Черчилля: «Мы идем от поражения к поражению к конечной победе».
Вернемся к рассмотрению пути его возможных источников и, в более широком плане, его предшественников в истории и других дисциплинах. Во Франции Марк Блок, защитник истории, восходящей от настоящего к прошлому, стремился продемонстрировать как длительные линии преемственности (например, в своей статье о слухах), так и последовательные отложения (седиментации): полоса расширения открытого поля между Германией и Францией не знает политических границ и, однако, предваряет их установление. Люсьен Февр, со своей стороны, подчеркивал множественность временных структур людей, в которых он видел истинный вызов для историков. Еще до Броделя команда ученых, сопровождавшая Бонапарта в Египет, заставляет нас вспомнить о роли научной лаборатории, которую играло Средиземноморье со второй половины XVIII в., как для естественных наук (зоология, ботаника, геология и т.д.), так и для конституирующихся наук о человеке (история, география, археология, этнография); эту эстафету принял и утвердил Бродель, используя и заново формулируя эту проблематику в различных контекстах.
Действительно, концепция большой длительности, которую он разработал в «Средиземноморье», четко дистанцируется от всех построений типа Тойнби или Шпенглера, которые в его глазах сводятся к формам прочтения истории людей sub specie aeternitatis и к безжизненным обобщениям. Большая длительность существует не сама по себе, но в соотнесении с другими более краткими длительностями, которые Бродель для удобства и простоты изложения, группирует вокруг двух основных полюсов: движений целого (конъюнктур), идущих от десятилетия к веку, и событий. Большая длительность описывает не неподвижное время, даже если оно может восприниматься как таковое действующими лицами и вслед за ними некоторыми исследователями, но почти неподвижное, медленно протекающее. Она противопоставляется событию только в той мере, в какой под последним понимается (как это обычно имеет место) нечто исключительное, однократное. Она состоит из малых фактов и действий регулярно повторяющихся, которые, не думая об этом, как бы исходят из нее. Она соткана из молчаливых регулярностей и повторений; это молчание история и призвана объяснить и заставить говорить. Тем не менее, даже если она состоит из регулярностей и повторений, которые могут казаться почти идентичными, она является одновременно конструкцией, седиментацией и изменением, которые развертываются в бесконечно большей временной шкале, чем та, с которой имеют дело историки – в масштабе тысячелетий. Отсюда вопрос, который ставит Бродель после долгого перечисления регулярностей климата, воспринятых, пережитых и интериоризованных людьми того времени: «Изменился ли климат с XVI века?». Этот вопрос открывает путь к написанию настоящей истории климата, свободной от журналистского импрессионизма. 
Это же различение между неподвижным и почти неподвижным временем позволяет Броделю дистанцироваться от Леви-Стросса, воздав должное его начинанию: «Его попытка в этой области кажется мне самой умной, самой ясной, самой укорененной в социальном опыте, из которого все должно начинаться и куда все должно возвращаться». Он видит соблазны, но также и опасности этой попытки, – опасность для истории быть отброшенной. Он разделяет стремление Леви-Стросса «отойти от наблюдаемой поверхности, чтобы достигнуть зоны неосознаваемых или мало осознаваемых начал (оснований)» и «выявить самые общие структурные законы». Но он видит в даваемых  им ответах и их границы. Они даны для «узких групп, где каждый индивид, так сказать, наблюдаем», они располагаются «на месте встречи бесконечно малого и очень большой длительности», но они «движутся только на одном из бесчисленных путей времени, на маршруте очень большой протяженности, защищенные от случайностей, конъюнктур, разрывов». Этому суженному и моделированному (заданному) прочтению «очень гомогенной социальной жизни», которое, несомненно, позволяет «описать простые и конкретные, мало меняющиеся человеческие отношения», он отстаивает для истории бесконечную сложность социального, многообразие бесчисленных путей времени. Сведению реального «к малым элементам, в мелких пробах идентичным, соотношения между которыми можно точно проанализировать», он противопоставляет со стороны истории экспериментальный подход, связанный с диалектическим взаимодействием между наблюдаемыми реальностями и моделями в целях «выявления наиболее общих структурных законов». Модели, всегда временные, всегда упрощенные, всегда должны подвергаться проверке (испытанию?) реальностью, подобно тому, как следят за движением кораблей, пущенных на воду, после того как они построены, чтобы понять, где именно они начинают течь. Рациональное объяснение, моделирование всегда являются для историка приближениями, ценность которых в том, что они дают новый импульс анализу. «Большая длительность» всегда будет одним объяснением среди других. То же самое относится к «экономике-миру» в 3-м томе его труда «Материальная цивилизация, экономика и капитализм», озаглавленном «Время мира» (1978).
Эта модель, однажды спущенная на море, идет своим курсом, этапы, изменения, дорожные инциденты, промежуточные заходы которого мы теперь попытаемся повторить. Конечно, она неизбежно должна была оторваться от своего создателя и конструктора – другие попытались использовать ее для себя и взять под свой контроль, меняя, как это часто бывает с кораблями, ее название, порты приписки и штандарты. Фернан Бродель никогда не претендовал ни на руководство, ни на исключительное владение этой моделью, но никогда не переставал сам пользоваться ею на различных этапах своего пути.
Прежде всего, скажем об институциональном маршруте: об ориентирах, заданных VI секции подбором молодых исследователей – историков, антропологов, экономистов, социальных психологов, демографов, географов, которые по большей части, каждый по-своему и совершенно свободно приспособляли для собственного использования понятие большой длительности. Впрочем, Бродель сам рекомендовал им это, признавая, что каждая изучаемая социальная реальность прибегает к собственному определению и отграничению большой длительности, имеющим силу для нее и только для нее одной.
Затем интеллектуальный маршрут. Он привел к тому, что Бродель ограничил использование понятия большой длительности четырьмя объектами  – помимо самого Средиземноморья, которому посвящены «Воспоминания о Средиземноморье»; эта книга была написана в 1968-1969 гг., но опубликована только через 30 лет и в ней он еще раз рассмотрел историческую траекторию, до Греции и Рима.
Первый из этих объектов стали цивилизации в его учебнике о современной эпохе, переизданном впоследствии под названием «Грамматика цивилизаций». Цивилизации, понимаемые в максимально широком смысле: они включают в себя пространства, время, экономики, коллективные ментальности и преемственности, и автор вновь подчеркивает, что они  могут быть поняты и проанализированы в их настоящем только при условии рассмотрения их в плане большой длительности. Длительности более долгой, чем те элементы, с которыми современный наблюдатель склонен порой отождествлять ее, – с религиями, о которых он пишет с определенным (опережением) предварением, что они пришли позже и овладели уже существующими цивилизациями, основательно пустившими корни.
Второй из этих объектов, уже присутствующий в статье 1958 г., окажется в центре интерпретаций в «Материальной цивилизации» – это «тюрьмы (темницы) большой длительности», представленные своим выбором (???) выбор цивилизациями основополагающих технологий и, прежде всего, выбор тех растений, которые стали основой их питания: зерновые, рис (с последующим переходом к ирригации), просо, корнеплоды. Этот выбор всякий раз направляет, определяет и ограничивает последующее развитие обществ, сделавших его. 
Третьим объектом стал капитализм XV-XVIII вв., которому Бродель посвятит 3-й том своей трилогии «Время мира» (1979). В его глазах это структура одновременно оригинальная, которая должна изучаться сама по себе, неотделимая от промышленного капитализма, который за ней последовал, и в сопоставлении с другими капитализмами, которые доминировали более или менее продолжительное время в других цивилизациях – финикийской, греко-римской (античной) или китайской. Что касается этой последней, имеющей центральное значение для всякого сопоставления с Европой Нового времени, то здесь необходимо проанализировать капитализм, развившийся в самом Китае, под присмотром политической власти, и за пределами Китая, во всей Юго-Восточной Азии, где он очень рано нашел свободы, недостававшие ему на родине. 
И, наконец, четвертым объектом стала «Идентичность Франции». Бродель стремился показать, что эта идентичность складывается из элементов преемственности, давно сделанного выбора и из разрывов, из непрерывности и из развивающихся структур, из единства и многообразия; она несет на себе печать государства, являвшегося в течение веков одним из главных участников процесса, хотя и не единственным, и она не вечна. 
Но то, как сам Бродель по-разному использовал эту тему большой длительности для конструирования различных исторических доказательств, не могут заставить нас забыть, что и другие также взошли на борт корабля и адаптировали тему к своим потребностям, не всегда при этом признавая, чем они обязаны автору этой концепции – что, впрочем, не столь уж важно. Я попытаюсь обозначить здесь основные эпизоды, сопровождавшие непрерывные мутации исторического исследования. 
Первый из этих эпизодов совпадает с крушением дисциплинарных союзов, произошедшим в конце 1960-х гг. История тогда volens-nolens разошлась с экономикой (которая сама отдалилась от нее) и вступила в новое партнерство с антропологией, трояким образом обогатившее ее. Прежде всего, оно принесло расширение сферы исследования, обогатив науку целым комплексом проблем, которыми она до сих пор не знала или пренебрегала. В течение нескольких лет интегральной частью «территории историка» (выражение, столь дорогое Эманюэлю Леру-Ладюри) стали родство и брак, конечно, а также мифы и верования, межличностные связи и социальные практики, различные технологии в самом широком смысле слова, тело, репрезентации себя и другого, жизни, смерти и времени, сексуальные и гендерные отношения и т.д. Далее, произошло усвоение концептуального словаря, осуществлявшееся вначале с увлечением неофита и постепенно вошедшее в рамки – и соответствующей проблематики. И, наконец, имели место очевидное расширение поля используемых источников и трансформация способов их прочтения и интерпретации. В частности, от текстов переходят к объектам, преодолевая границы, которые могут их разделять; от прочтения документов, претендовавшее быть исключительно критическим и объективным, – к систематическому исследованию тесной связи между источниками и авторами, которые создали их и наполнили их – осознанно или неосознанно, явно или неявно смыслами, – открывать которые мы должны сегодня.
Хотя упоминание о броделевской большой длительности присутствует не всегда, именно она находится в центре внимания наиболее амбициозных историков, идущих по путям, открытых антропологией, и стремящихся создавать моду, а не следовать за ней. Здесь можно наметить двойную линию преемственности. С одной стороны, это путь, намеченный Люсьеном Февром в его вступительной лекции в Коллеж де Франс: «Тексты – да, но все тексты», а не просто их субъективный отбор, осуществленный историком; «Тексты – да, но не только тексты», а также и другие следы, предметы и знаки, оставленные нам вольно или невольно поколениями и обществами, которые были до нас и которые мы должны открыть, реконструировать и научиться читать. С другой стороны, это путь истории бессознательного, истории неосознаваемых форм социального, которую выдвигал в своей статье Бродель, взявший из «Структурной антропологии» Леви-Стросса цитату из Маркса: «Люди творят историю, но не знают, что они ее творят», прибавив, что эту историю, которая является «частью структурного времени, <…> часто понимают более ясно, чем желают сказать». 
Но историки, многим обязанные антропологам, в свою очередь могли сообщить им свое понимание времени – области, изучаемые теми, они помещают в большую протяженность медленно текущего, но отнюдь не неподвижного времени, и одновременно в социальный контекст, где люди быстро учатся манипулировать правилами, вместо того, чтобы довольствоваться ими и подчиняться им. То, что позднее напомнит Пьер Бурдье, сказавший, что задача социолога – объяснять как правила, так и исключения, не отказываясь от них. И Бродель и Бурдье считали, что всякое общество посвящает 85-90% своей энергии самовоспроизводству. Остающиеся 10-15% и составляют отличие от детерминистского видения истории, которое торопливые читатели часто пытались приписать Броделю: время большой длительности оставляет место для инициатив индивида, но ограничивает их сферу, заключая его «в судьбу, которую он с трудом обманывает, в пейзаж, который очерчивает за ним и перед ним бесконечные перспективы большой длительности» .
В этом альянсе с антропологией, сыгравшем главную роль в трансформациях исторической дисциплины с конца 1960-х гг., история глубоко обновляется изнутри. С одной стороны, проблематика, разработанная для периода, заключенного между XIII-XVIII вв., осуществляет бесспорную экспансию в обоих направлениях, охватывая как историю XIX и XX вв. в лице англо-саксонской «социальной истории», так и историю Высокого средневековья и античности. С другой стороны, она выходит за пределы Европы, захватывая другие географические и культурные ареалы, от Мексики и Анд до Юго-Восточной Азии. Применительно к этой последней, Бернар Лепти по праву видит в книге Денни Ломбара «Яванский перекресток» последнюю большую броделевскую книгу – она  идет от ближайшего прошлого к отдаленному, как предлагал Марк Блок, автор, как археолог, анализирует следующие друг за другом страты, нагромоздившиеся в течение времени, чтобы таким образом примирить преемственность и разрывы.
История ментальностей, как она определилась с начала 1970-х гг., на первый взгляд порывает с броделевской проблематикой, долгое время отдававшей предпочтение экономике и детерминизмам материальной жизни, –поскольку она обратилась к другим темам. Но она не только принимает саму идею большой длительности, но и создает новую сферу ее преимущественного приложения, утверждая, что ментальности, которые эволюционируют наиболее медленно, с трудом усваивают изменения и всегда отстают от реального и настоящего, открывают самую большую длительность, унаследованную и непрерывно обновляющуюся – длительность образов жизни, мысли и поведения людей.
Можно обратиться и к другим областям, чтобы продемонстрировать, как могли сосуществовать и взаимодействовать две концепции большой длительности – концепция антропологов и концепция историков. Достаточно напомнить под этим углом зрения оппозицию между Средиземноморьем историков и антропологов. Через десять лет после книги Броделя, которая на многие десятилетия дала ориентиры большинству историков, в конце 1950-х гг. были разработаны программы «Средиземноморье археологов», программы изучения Южной Европы, увиденной и проанализированной как воплощение другой Европы», свидетель «прошлого, которое мы потеряли» или теряем, а не как воплощение первой модернизации Европы в период экспансии. Но многие участники этого проекта склонны забывать, что эти образы жизни и мысли и эта культурная организация социального являются в большой мере недавними конструкциями. История может точно восстановить этапы возникновения этих конструкций на основе, во-первых, преемственности поведения, приписываемого прошлому, и, во-вторых, разрыва между Северной и Северо-Западной Европой, с одной стороны, и Европы Южной и Юго-Восточной, с другой. При этом первая играла активную и даже решающую роль в создании образа второй. 
Для доколумбовской и колониальной Америки «этноистория» Джона Мурра, которую ввели в Европу главным образом Руджеро Романо и Натан Вахтель (который вместе с самим Дж. Мурра редактировал специальный номер «Анналов» под названием «Историческая антропология андских обществ»), представляет другой пример синтеза подходов этнологии и истории, бесконечно более убедительный и лучше разработанный. На более глубоком уровне можно, однако, спросить, не способствовало ли обращение многих антропологов, особенно африканистов, с середины 1970-х гг. к европейской тематике, еще более важной модификации самих условий диалога, создав новые поля взаимного плодотворного сотрудничества между антропологией и историей. Достаточно напомнить о воздействии трудов Джека Гуди о долгой истории обучения грамоте и семье. Историки нашли в них ключ к фундаментальным отклонениям, которые помогли им определить разрывы большой длительности на следующие друг за другом эпизоды и хронологические сдвиги между различными регионами и социальными группами. «Медленно текущая и трансформирующаяся», большая длительность не всюду протекает в одном и том же ритме и она не всегда идет одними и теми же путями.
Куда же мы пришли сегодня? Действительно ли время большой длительности – реликт прошлого, который принимают как очевидность и упоминают в качестве обязательной ссылки, но который уже лишен всякой реальной действенной силы, по крайней мере, для истории, все больше обращающейся в Западной Европе к настоящему и к объяснению своих нарративных процедур? Оставляю в стороне все мнимые проблемы, возникшие в результате поверхностного чтения текстов Броделя, которые всегда очень нюансированы. Достаточно напомнить раз и навсегда, что большая длительность определяется не, или, во всяком случае, не только количеством веков или тысячелетий, но продолжительностью жизни изучаемого исторического объекта, которую фиксирует (устанавливает), в каждом случае отдельно, временная – и всегда также пространственная – шкала анализа. И что большая длительность – не прошлое, но то в прошлом, что «объясняет настоящее» и, в частности, присутствие прошлого в настоящем, остающееся живым и действенным благодаря действиям, жестам, образам жизни и мысли, реакциям конкретных индивидов. Бродель, когда искал следы большой длительности в XVI в., подходил к вопросу именно так: его картотека, оцифровка которой только что началась в рамках программы изучения генезиса литературных текстов, представляет собой серию записей повторяющихся малых фактов и наблюдений над эпохой. На основе их он реконструировал регулярности  (закономерности), живые следы которых сохранились до наших дней, но истоки которых часто восходят очень далеко. Большая длительность в действительности соткана из мелких и единичных событий. Этот подход не является импрессионистическим: (он объясняет и оправдывает формулу dix fois pour une «десять раз ради одного», которую Бродель столь часто повторял). Он позволил ему приблизиться к присутствию Средиземноморья в двояком смысле слова: к присутствию сегодняшнего дня, нашей современности, через соотнесение с долгим XVI веком, о котором он говорит нам и в который  хочет ввести нас, но также и к присутствию XVI в., через соотнесение его с прошлым, в которое он глубоко погружен, что более или менее отчетливо сознавали действующие лица эпохи.
Центральный вопрос, однако, как мне кажется, заключается в другом. Он касается не столько самой большой длительности, сколько механизмов ее функционирования, механизмов повторения индивидами, группами и институтами жестов, поступков, образа жизни, мышления и принятия решений, которые обычно не очень далеко уклоняются от правила (нормы?) и тем самым утверждают его, даже если они при этом ее истолковывают и доводят до предела.
Обращение Фернана Броделя к географии и этнологии привело его к тому, что в «Средиземноморье» делается акцент на выборе (решениях?), сделанном в ходе тысячелетий обществами, построившими и очеловечившими средиземноморское пространство, и функционировавшем потом, ограничивая или предопределяя решения тех, которые пришли за ними. С другой стороны, акцент делается на традициях, передаваемых от поколения к поколению самими действующими лицами, прежде всего в рамках семьи. Уже Марк Блок, чтобы объяснить передачу традиции в аграрных обществах, обращал внимание на то, что воспитание детей часто возлагалось на дедушек и бабушек, присматривавших за ними, когда родители работали в поле. Бродель же посвятил последнюю главу первой части «Средиземноморья», названную «Человеческая целостность», дорогам и городам, то есть долговременному обустройству пространства, понимаемого как пространство движения и обмена.
Проблема ограничений была очерчена в статье 1958 г. и затем оформлена в 1967 г. в «Материальной цивилизации» под названием «темницы большой длительности». Они идентифицируются с тем выбором, который сделали общества часто в очень давний момент своего прошлого – выбор зерновых культур, при помощи которых они обеспечивали в основном свое пропитание, выбор одновременно технический, экономический, культурный и социальный, ставший принудительным и необратимым и определивший для обществ поле возможного. 
Эту же проблему поставили в середине 1980-х гг. экономисты в статье Пола Дэвида о клавиатуре пишущей машинки под названием «временная зависимость (подчинение времени)», что по-французски переводится как «подчинение (зависимость от) траектории)». Это обозначает технический, но также институциональный и социальный выбор, длительное существование которого эти экономисты объясняют рационально (несмотря на его иррациональность в ряде случаев) – затратами (стоимостью операции), не позволяющими сделать инвестиции, необходимые для того, чтобы поставить его под вопрос. Объяснение соблазнительное, но не было произведено какой-либо экспериментальной проверки (верификации) и точного подсчета, в то время, как его легко можно было бы сделать. Например, в случае Швеции, когда она перешла на правостороннее движение, или Великобритании, когда она отказалась от старой каролингской денежной системы («ливр-су-денье») и приняла десятичную систему. Эти два случая позволяли довольно точно подсчитать эти «издержки (стоимость) операции», которые часто приводят как окончательное (последнее) объяснение, но редко подсчитывают. 
Напротив, историки питания хорошо изучили путь, пройденный европейцами в ХХ в. в результате изменений и успехов сельского хозяйства, начавшихся с середины XVIII в. От режима питания, в котором большую часть калорий и протеинов обеспечивал хлеб, сначала перешли к режиму, где большинство протеинов давали мясо и молочные продукты, а большинство калорий – жиры и сахар. Вслед за тем в индустриальных и урбанизированных странах последовала трансформация питания – сильное ограничение доли этих самых калорий (1800-2000 ежедневных калорий, которые полвека назад означали порог недоедания, сегодня считаются оптимумом для взрослого, ведущего сидячий образ жизни и в своей работе не делающего каких-либо физических усилий населения наших стран), уменьшение жиров, сахара и животных протеинов, увеличение доли овощей и фруктов, предпочтение, отдаваемое витаминам, минеральным элементам и новым, несколько таинственными, но все более рекламируемым омега-3, омега-5 и т.д.
Эти два момента, (ограничение (принуждение) и традиция), объединены у Броделя в его концепции «цивилизации». По его убеждению все цивилизации вписываются в пространство и в длительность, бесконечно более долгую, чем политика и даже религия. Но он уточняет, что они определяются как тем, что дают другим и заимствуют у других (отсюда участок инновации в самом сердце долгой длительности), так и тем, что отвергают, чтобы утвердить себя и свое отличие. Эта осмотрительность, основанная на опыте прошлого, часто забывалась в недавних дебатах об 11 октября 2001 г. учениками Хантингтона, увлеченных идеей неизбежной войны цивилизаций, которые понимаются как неподвижные и неспособные вести диалог друг с другом комплексы, и, кроме того, отождествляются прежде всего со своей религиозной составляющей.
Вторая проблема, проблема традиции недавно стала предметом критического рассмотрения в двух аспектах. Эрик Хобсбоум и Теренс Ренджер в книге об изобретении традиции, противопоставляют механизмы «активного» построения традиции упрощенной картине чисто пассивной ее передачи и делают эти созданные традиции объектами истории. Они могут быть датированы во времени, локализованы в пространстве, приписаны действующим лицам, социально и институционально идентифицируемым, более или менее свободно интерпретируются последующими поколениями в зависимости от потребностей момента. Из статуса «объективных описаний», зафиксированных и зарегистрированных специалистами по «народным традициям», чтобы спасти их от забвения и понять изнутри общества, в которых они сохранились до настоящего времени, традиции переводятся в статус «репрезентаций», которые должны найти свое место в социальной истории культуры и в культурной истории общества. 
Критику второго рода содержит в себе позиция антропологов, которые вслед за Маршаллом Салинсом предлагают заменить формулу «чем больше что-то меняется, тем больше остается самим собой» (неподвижное время) формулой «чем больше что-то остается самим собой, тем больше меняется», которая приближает нас к времени квази-неподвижному, медленно текущему, но всегда содержащему элемент изменения, как предлагал Фернан Бродель. Но здесь добавлено то, что инновация, чтобы проникнуть в консервативную социальную среду, должна скрываться за уважением к традиции.
Вопрос о том, как прошлое участвует в формировании настоящего, является более чем когда-либо, актуальным и живым в сфере социальных наук. Ответ на него следует искать, во-первых, со стороны прошлого – тех «мессиджей», которые оно передало нам, тех путей, которые оно подготовило нам, того, что мы научились узнавать из него, поскольку память состоит из забытого и вновь открытого. Но также и со стороны настоящего – того как, осознанно или неосознанно, явно или неявно, общества переосмысляют и актуализируют это прошлое, а также механизмов его включения (инкорпорации), принятия и усвоения из поколения в поколение, которые Бурдье положил в основу своих анализов «хабитуса» и которые диктуют приемы, позволяющие всякий раз мертвому «хватать живого». Даже если интерес исследователей сместился от материальных ограничений (принуждений) к культурным моделям, амбиция остается той же самой.
Но этот вопрос, относящийся к самому функционированию большой длительности (la longue durйe), не должен приводить к забвению других ее аспектов. Прежде всего, для изучения любого исторического явления необходимо рассматривать его в плане самой большой протяженности, чтобы определить его границы, установить основные разрывы и отклонения в развитии, выявить периодизацию и затем правильно выбрать те пункты и моменты, на которых следует сосредоточиться исследователю. Например, история книги – это история пяти с половиной веков, если иметь в виду книгопечатание и считать, что электронные книги представляют собой фундаментальный поворот, поскольку они поставили под вопрос и очень эффективно монополию книгопечатания как формы коммуникации и обращения написанного текста; ныне контролируется само сочинение текста вплоть до оригинал-макета. Но история книги растянется на тысячелетие с лишним, если считать ее рождением переход от свитка к кодексу, глубоко изменивший способы презентации и чтения текста. И эта история будет еще более долгой, охватывающей три и более тысячелетия, если отождествлять ее с историей самих литературных текстов, их фиксации, передачи написанного, их «публикации», хранения в публичных и частных библиотеках – это будет время почитания книги. И это дробление на длительности различной величины можно еще более углубить и усложнить, если включить в историю книги столь же инструктивную (поучительную) историю чтения. Долгая длительность (la longue durйe), таким образом, не одна, их много, в зависимости от характера изучаемого объекта, и от вопросов, которые ставит исследователь по его поводу.
Все эти применения и репрезентации большой длительности как повторения не того же самого, но почти того же самого являются сегодня общим достоянием всех социальных наук, включая историю. Критические выступления Бернарда Бейлина в 1951 г. или Стюарта Хьюза в 1968 г., которые указывали на отсутствие какой-либо связи между тремя временными структурами (tйmporalitйs) «Средиземноморья», сегодня вспоминают только как подтверждение эффекта неожиданности, произведенного в то время книгой, доказательство непонимания, замешательства перед этим пересмотром их  убеждений и привычек. Как очень верно заметил Энтони Моло, эти историки, признающие только линеарную репрезентацию времени, протекающего в одном и том же ритме, отвергали именно эту множественность (pluralitй) времен, которую Бродель выделял лишь для того, чтобы выявить многообразные взаимодействия. Мы должны сказать также о том, что изменилось в ходе этих последних пятидесяти  лет как в содержании и методах социальных наук, так и в их отношениях с точными наукам. Сами термины, в которых Бродель мог формулировать два вопроса, находившиеся в центре  его статьи в 1958 г., заметно изменились. И на нас лежит задача – учитывая это, дать на них современные ответы. 
Социальные науки, в том числе история, со своей стороны, пережили две фундаментальные трансформации, внешне противоречащие друг другу, но в действительности взаимодополняющие.
Первая из них – расширение вглубь исторического времени. История уже не начинается в Шумере. Научная революция в археологии упразднила границу, отделявшую историю от доистории (каковой признавалось изобретение письма) и тем самым противопоставление «холодных» и «горячих» обществ. Эта революция сблизила антропологов, археологов и историков, изучающих Европу и другие большие географические и культурные ареалы. Она мобилизовала многие методы анализа, измерения, моделирования и оцифровки, заимствованные из точных наук. Достаточно сравнить «Воспоминания о Средиземноморье» Фернана Броделя, написанные в 1969-69 гг., и «Разделенное море» Жана Гийена (1994), чтобы оценить путь, пройденный за 20 лет, и уяснить перспективу, в которую вписывается «Шабаш ведьм» Карло Гинцбурга. C этой точки зрения, «неолитическая революция», начавшаяся за 12000 лет до нашей эры в различных регионах нашей планеты – на Ближнем Востоке, в Мексике и Андах, Китае, Новой Гвинее –.фиксирует сегодня единство анализа, общее для историков, археологов и антропологов. Но поскольку она, как и всякая революция, не ликвидирует полностью того, что было ранее, встает проблема более или менее скрытой преемственности с предшествующими этапами овладения природными ресурсами –.то, что было на основе организации обществ охотников-собирателей, не исчезло со дня на день.
Вторая трансформация  связана с ролью, отводимой индивидуальным действующим лицам и отношениям, сложившимся между ними, в решениях, которые принимаются ежедневно. Позднейший исследователь склонен прочитывать их как продиктованные необходимостью, в то время как сами деятели воспринимали их как более или менее осознанные и рациональные выборы между различными возможными решениями.
Эти трансформации уясняют современную ситуацию, где друг другу противостоят две основные позиции. С одной стороны, мы находим всех тех, которые объясняют и анализируют механизмы, приводящие индивидов к добровольному «выбору необходимого» и усвоению наследия прошлого (различные типы воспитания и обучения, социальные репрезентации, воспринятые и даже требуемые ограничения и т.д.). С другой стороны, мы находим тех. которые, недоверчиво относясь ко всем формам детерминизма (ссылаются ли они при этом на методологический индивидуализм или нет), выдвигают на первый план рациональность решений действующих лиц и удовлетворяются выяснением степени их информированности в момент принятия решений.
Один из способов преодолеть эти оппозиции – это, несомненно, следовать по путям, определенным и намеченным точными науками для своих потребностей, которые по сей день, за несколькими исключениями, встретили ограниченный отклик в социальных науках – а они заслуживают сегодня систематического изучения. Например, за последние десятилетия они дали нам анализы рассредоточения (рассеивания), бифуркации (разветвления), хаоса, сложности, а также стохастический анализ. Они действительно открывают путь для других прочтений и других интерпретаций большой длительности (la longue durйe), вводящих идею разрыва и изменения и ориентирующих социальные науки на нелинейные интерпретации времени и на анализ обществ как динамических систем. Перспективы, которые они предлагают нам, нередко радикально отличаются от тех, которые намечала статья 1958 г. Но достоинство их в том, что  они дают другие возможные решения вопросов, поставленных в этой статье, на которые Бродель предложил первую серию (ряд) ответов, неизбежные пределы которых мы сегодня лучше чувствуем, несмотря на их плодотворность и влияние на последующую науку. Одно, однако, несомненно: поскольку они приглашают пересмотреть уверенности, которые он разделял в свое время со специалистами и которые еще разделяют многие из нас, они, несомненно, увлекли бы Фернана Броделя.
                                        Пер. с французского Б.С. Кагановича