Версия для печати

В.А.Тишков
Три карты

  

(Доклад на пленарном заседании 8 конгресса российских этнографов и антропологов, г. Оренбург, 2009, 2-5 июля)

                   

«Граница – это и есть единый критерий для всех
идентичностей современного мира, пребывающего
в состоянии постоянного становления» (Алешандро
Мело. Трансокеанский экспресс / Художественный
журнал. 1997. № 16. С. 12) 

Поскольку главная тема нашего конгресса – культура пространства и пространство культуры, то мой первоначальный замысел состоял в том, чтобы рассмотреть взаимодействие трех реальных феноменов нашей жизни: природно-географической среды, государственно-политических образований и этнической мозаики через призму понятий граница и культура. В этой связи выскажу тривиальную мысль, что нет культуры вне пространства, а пространство есть всегда культурно осмысливаемая субстанция. Причем, сразу же скажу, что другие многозначные смыслы слова пространство (правовое, информационное, образовательное и т.д.) нас здесь не интересуют. Мы ведем речь о географическом пространстве. Его осмысление зависит от опыта, от задачи и от ракурса, с которого постигается сама категория пространства.

Постулат о первичности пространства и в то же самое время обусловленности пространства культурой очень любят современные культургеографы. Нужно отдать должное их исследовательским достижениям последнего времени. Назову только фундаментальную книгу Дмитрия Николаевича Замятина «Культура и пространство» (2006), которая, помимо авторских выводов по проблеме моделирования географических образов,  содержит обширную библиографию новейшей литературы в данной области. Им же опубликована хрестоматия текстов по этой проблематике.

В Президиуме РАН в 2009 г. начата трехлетняя программа фундаментальных научных исследований по проблемам пространственного развития, координатором которой является академик А.Г.Гранберг. В программе есть инициированный и руководимый мною проект по историко-культурным образам российских регионов, особенно многоэтничных регионов (Северный Кавказ и Поволжье). Этот доклад я рассматриваю как одно из первых приближений к теме с точки зрения социально-культурной антропологии и этнологии.

Пространство понимаемая как территория  было и остается ключевым компонентом в этнологии. Территориализация этничности (определение ареалов расселения этнических общностей, наделение их политико-административным статусом через «свою национальную государственность», индоктринация по поводу этнотерриториальной идентичности) было одним из наиболее увлекательных занятий отечественной этнологии на протяжении длительного времени. За ними стояли не только чисто исследовательский интерес, но и задачи политического управления, геополитические претензии и узкогрупповые амбиции. Поэтому еще одна работа также послужила толчком для моих сегодняшних размышлений, хотя она отстоит от нас более чем на полвека. Это книга Павла Ивановича Кушнера (Кнышева) «Этнические территории и этнические границы» (1951). Попробуем  выстроить диалог между казалось бы далеко разошедшимися взглядами советских этнографов cталинского времени и современных культургеографов и антропологов.

  

 

Природные границы-рубежи и теория естественных границ

   

 

В науке долгой время существовали влиятельные теории географического детерминизма, которые исходили из «естественности» наций, прирожденности национальных особенностей народов, зависимости их психического склада от условий мест обитания. Расовые (прежде всего фенотипические) различия толковались как непосредственная реакция на природную среду, а в свою очередь каждому расовому типу приурочивался определенный культурный комплекс, т.е. этническая общность. Географический детерминизм основательно повлиял на понимание культуры и ее локальных различий в этнологии и социально-культурной антропологии. Родоначальник школы географического детерминизма Ф.Ратцель был географом и этнографом. Его труды «Народоведение» и «Земля и жизнь: сравнительное землеведение» были изданы в русском переводе в 1902 и 1905 гг., и они оказали сильное влияние на отечественную науку.  У Ф.Ратцеля было много последователей, среди которых Ф.Гребнер и Л.Фробениус выступили с теорией культурных кругов – замкнутых географических ареалов с определенным набором культурных элементов в каждом. Каждый из этих наборов трактовался как реакция на географическую среду. Установкой последователей этой школы было доказать тесную связь этнических рубежей и культурно-антропологических обликов рас и народов с рельефом и природными условиями местности.

В русской литературе антропогеографический подход наиболее ярко воплотился в труде Л.И.Мечникова о роли великих рек в истории цивилизаций.[1] До Мечникова не избежали искушения географией такие корифеи отечественной историографии, как, например, В.М.Соловьев и В.О.Ключевский, не говоря уже о давних и нынешних философах и психологах, а тем более – о геополитиках, одержимых глобальными конструкциями и онтологическим взглядом на историю и культуру. Географы тем более не противились жесткой связке географии и культуры, а этнография как наука долгое время развивалась в рамках той же самой географии.

В СССР долгое время господствовала так называемая анучинская триада (неразрывная связь трех дисциплин – физической антропологии, этнографии и географии), связанная с именем выдающегося ученого Д.Н.Анучина. В его трудах и в трудах его последователей расовая классификация человечества также рассматривалась только сквозь призму приспособлений к географической среде и жестко связывалась с историко-культурной классификацией. Тем не менее, В.П.Алексеев считал, «основная тенденция развития русской антропологии прошла мимо антропогеографических концепций, постоянно рассматривала расовый состав человечества в связи с его исторической и социальной динамикой и чуждалась географического детерминизма»[2]. Возможно, что так оно и было. Но только посмертные издатели назвали цитируемый мною 2-й том сочинений академика «Антропогеография», хотя с таким названием сам В.П.Алексеев трудов не писал.

Географический детерминизм и теория культурных кругов  подвергались жестокой критике в советской этнографии. С.П.Толстов со свойственным ему ригоризмом вообще объявил эту теорию расистской[3], хотя это был явный перебор. Кстати, концепция хозяйственно-культурных типов представляла собою усовершенствованную версию культурных кругов и ареалов, а картографированием хозяйственно-культурных типов советские этнографы занимались вплоть до 1980-х годов[4], особенно в рамках инициированного Институтом этнографии масштабного проекта составления этнографических атласов. Я лично застал эту исследовательскую линию, став заведующим сектором народов Америки института в 1983 г., когда мне пришлось включиться в работу над этнографическим атласом Кубы. Вычислить и положить на карту острова хозяйственно-культурные типы общества, члены которого в момент его изучения все продукты и товары получали по карточкам и экономически зависели от внешней помощи, было не такой простой задачей.

Какие-то важные реконструкции прошлой материальной культуры и основ жизнеобеспечения нами совместно с кубинскими этнографами были тогда сделаны, но зато чрезвычайно интересную социально-культурную антропологию коммунистической Кубы мы откровенно пропустили.  Кубинский атлас так и не вышел в свет на русском языке, в том числе возможно и по причине неверно поставленной исследовательской задачи  выявления «культурных субстратов» и связи культурной и природной среды. На Кубе существуют природные зоны горных районов, равнинной части и приморской полосы проживания и хозяйствования, но уже до прихода к власти Ф.Кастро сахарный тростник стал монокультурой острова, а индустрия отдыха для иностранцев приносила кубинцам основные доходы. 

Сомнения по поводу принятия если не самой среды, то каких-либо естественных рубежей за подлинную границу расселения любой национальности проявились довольно рано. Еще в 1866 г. этностатистик Р.Бэк писал следующее: «Если бы кто-либо захотел подразделять народы в зависимости от того, населяют ли они горы или долины, континентальные или приморские местности, и их нравы и обычаи определил бы как континентальные или приморские, горные или долинные, или подразделил бы их сообразно климату, то ему не удалось бы сделать это, ибо крайне трудно найти народ, который занимал бы пространство в пределах таких точно очерченных естественных границ» (Цит. по Кушнеру, с. 21). Кушнер казалось бы разделял этот подход, поскольку цитировал Бека. Спустя 20 лет С.А.Арутюнов и Н.Н.Чебоксаров, а затем – Ю.В.Бромлей, повторили этот же тезис. «Таким образом, выступив как непременное условие формирования этноса, целостность территории не является строго обязательным фактором сохранения общих характерных черт всех частей этноса»[5], - писал Ю.В.Бромлей.

         С позиций современного знания мы можем задать вопрос: а была ли «целостность территории» непременным условием формирования этноса  и что это означает? Если внимательно прочитать это высказывание, то оно означает наличие не просто одного единственного местоположения для так называемого этногенеза, но и наличие этого местоположения только для конкретного этногенеза и ничьего более. Теоретики этноса и этногенеза не допускают нескольких местоположений для оформления той или иной групповой идентификации или оформление нескольких этнических (групповых и культурно различных) идентичностей в одном местоположении. И в этом широко принятом постулате для меня есть вопрос, который требует обсуждения. Почему? Потому что так называемая территория этногенеза и сегодня остается мощным аргументом в пользу объявления той или иной территории именно как «этнической территории» и как «исторической родины» того или иного народа и только данного народа. Этот аргумент в ряде случаев обладает даже большим воздействием, чем сегодняшняя демографическая ситуация, которую можно объявить как искусственной созданную или же она является действительно таковой в силу прямого или косвенного принуждения. «В Пригородном районе есть село Ангушт, откуда и пошел ингушский народ», - заявляли мне ингушские общественные активисты в 1992 г., когда ингуши настойчиво добивались перехода Пригородного района в состав Ингушетии. Эта позиция, столкнувшись со столь же непримиримым  осетинским национализмом, привела к кровавой драме осенью 1992 года. Перечень подобных конфликтов длинный и почти всегда  насилие происходит из-за конфликта территории и этничности.  

         Этническая территория (или этническая граница граница) чаще всего становится аргументом в территориальных спорах между государствами и внутригосударственными образованиями, а также между представителями разных этнических общин. Этот вопрос был актуален как накануне и после второй мировой войны, так и во время распада СССР и Югославии. Точнее, он становится актуальным всегда, когда политические образования (государства) начинают делить между собой территорию, ибо государства есть прежде всего территориальные образования в отличие от других сообществ (этнических, конфессиональных, деловых, информационных и т.п.), которые хотя и располагаются в пространстве, но чаще всего без разделительных линий на земной поверхности. Поскольку современные государства имеют особенность объявлять себя национальными, а под нацией ими во многих случаях понимается этническая общность, тогда и возникает потребность определяться с этническими границами, т.е. с границами преимущественного проживания или исторически давнего расселения (заселения). Стремление сделать этнические границы совпадающими с территориально-государственными Эрнест Геллнер называл сутью национализма[6].

В СССР, где само внутреннее устройство государства было построено не по принципу территориального (оно называлось буржуазным федерализмом), а по принципу этнического федерализма, вопрос об этнических границах в их пространственном понимании был одним из значимых и обсуждаемых. По периоду образования СССР и национально-государственному строительству, включая «размежевание» в Средней Азии, имеется ряд ценных исследований. Примитивный тезис «топорного разделения»[7], популярный в конце 1980 – начале 1990-х гг., сейчас мало кем разделяется из серьезных специалистов. Современный взгляд на советский проект этнотерриториального государственного устройства сводится к тому, что политика большевиков в первые два десятилетия сочетала в себе прагматический расчет удержать страну от распада на десятки независимых государств или иностранных протекторатов. Для этого был использован лозунг «самоопределения ранее угнетенных наций», который сделал этническую периферию союзником советской власти. В то же самое время, в государственной политике по так называемому национальному вопросу в качестве доктрины было взято научное наследие австро-марксистов о нациях как монокультурных сообществах со своими родовые чертами в виде языка, территории, характера и т.д.

Как мы знаем, с начала ХХ в. концепция культурной нации и национально-культурной автономии была популярна в Восточной Европе не меньше, чем якобинская концепция гражданской нации в Западной Европе и Америке. Эта концепция получила некоторую поддержку в системе Версальского мирного договора после первой мировой войны и созданной международной организации Лига наций. Версальская система предусматривала защиту национальных меньшинств в рамках создаваемых национальных государств. Для вступления в Лигу наций 14 новых государств Восточной Европы и Среднего Востока были вынуждены подписать договора о защите прав проживающих в них национальных меньшинств. Это были преимущественно культурные права, а этнотерриториальные образования для меньшинств были отвергнуты.  

Советский эксперимент пошел именно по пути создания территориальных автономий в форме «национальных советов» вплоть до уровня отдельных деревень. Этот эксперимент с территориализацией этничности оказался возможным, поскольку идеологию «национального самоопределения» и дружбы народов постоянно подкрепляла сила репрессивного аппарата, а также мощная идеологическая пропаганда.

Так называемые национальные территории начали создаваться с самых первых лет советской власти. В марте 1919 г. была создана первая национальная республика – Башкирская АССР, за которой последовало создание многочисленных автономных республик и областей, а также рабочих коммун. Советская конституция 1922 г. включила в состав единого государства первоначально объявившие себя независимыми Украину, Белорусию, Грузию, Армению и Азербайджан. В 1924 г. была поделена на республики Средняя Азии.

Внешнеполитический аспект также был одним из факторов оформления «национальных территорий». Молодая советская власть была озабочена возможными проявлениями недовольства и даже сепаратизма со стороны так называемых «западных» национальностей (немцев, поляков, евреев) по сравнению с другими (восточными») меньшинствами, которые были менее развитыми в социально-экономическом отношении и не имели опыта  местного самоуправления. Среди них был солидный по тем временам слой образованной интеллигенции и политических активистов. Было хорошо известно, что у проживавших на Украине российских немцев были настроения в пользу Германии в период оккупации германской армией этой территории в 1918 году. Подобные настроения были также среди поляков в период оккупации Польшей правобережной Украины в 1920 году. Органы ГПУ сообщали данные об активной деятельности германского и польского правительств через свои консулаты и религиозных лидеров среди соответствующих меньшинств.  Как пишет гарвардский историк Терри Мартин, «Это не было всего лишь советской паранойей. В пост-Версальскую эпоху политизированной этничности и Германия, и Польша проявляли живой интерес к положению родственных им меньшинств в других странах. Создание национальных советов рассматривалось как мера по снижению недовольства на национальной почве и в итоге снижение потенциального влияния Германии и Польши»[8]. Передачу ряда крупных территорий от РСФСР в состав Белоруссии в 1924 г. также можно рассматривать как мотивированную внешнеполитическими соображения. А создание Молдавской АССР было связано с желанием вернуть оккупированную Румынией Бессарабию.        

Советский Союз к моменту своего национально-территориального оформления состоял из двух федеративных республик, восьми союзных, 17 автономных республик и 13 автономных областей. В итоге было создано 38 национальных территорий с предполагаемым титульным этническим большинством в каждом из них. РСФСР считалась одновременно и федеративным образованием, и национальной территорией русской нации. Не менее интересный процесс происходил в ходе так называемого районирования. Если при определении границ крупных регионов экономические и классовые интересы были среди приоритетных, то при микрорайонировании на уровне ниже районов вплоть до отдельных поселков «национальный принцип был важнее классового принципа». Пионером создания мелких этнотерриториальных образований стала Украина, хотя до этого здесь же проводилась настойчивая политика украинизации. За эту политику украинское руководство было подвергнуто жесткой критике  в отчетном докладе ЦК, сделанном Зиновьевым на 13-м съезде РКП(б).

Сразу после этого на Украине были созданы два немецких района, а Совнарком Украины снизил обязательный порог численности для создания национальных районов с 25 до 10 тысяч человек и для создания национальных сельских советов с одной тысячи до 500 человек. За этим последовала полоса создания обширной сети национальных сельских советов. Были предприняты специальные этнографические экспедиции для определения точного этнического состава каждого потенциального совета с целью создания как можно большего числа таких образований. В 1927 г. на Украине были созданы «свои» национальные районы для 92% болгар, 86% греков, 68% немцев, 100% шведов. Тогда же возник один из сложных вопросов «национальной политики»: можно ли считать русских на Украине нацменьшинством? До этого так вопрос никогда не ставился, ибо нерусский и нацмен были синонимами. На сессии ЦИК СССР в апреле 1926 г. был впервые поставлен «русский вопрос на Украине» и подвергнута критике политика навязывания украинского языка через обязательную подписку на украино-язычные газеты, обязательные надписи на украинском языке, принуждение русскоязычных украинцев посещать украинские школы и т.д. Считавшийся ведущим экспертов по национальному вопросу на Украине М.Скрипник поддержал выступление Ларина по русскому вопросу и согласился вести политику в отношении русских на Украине как национального меньшинства.

     К эпохе большого террора, включавшего в том числе территориальные дислокации (депортаций) целых народов и упразднение их «национальных территорий», этнографическая романтика культурно и одновременно территориально обособленных советских наций сохранялась только в научных трудах, в песнях и в кино. Накануне и в ходе второй мировой войны для СССР, как и для ряда других европейских государств территориальный вопрос обрел политический характер. Этнический аргумент владения, приобретения или захвата территории стал частью политической философии жизненного пространства, которая обрела свои наиболее жестокие формы в политике гитлеровской Германии. К сожалению, европейские этнографы были призваны на службу политикам и проводили всевозможные исследования по части этнической демографии и картографии. Тогда обрели популярность у фашистских режимов разные теоретики начала ХХ века и эпохи первой мировой войны типа Карла Шмита, Маккиндера или Хаусхофера, которые подкрепляли этнические аргументы разными рассуждениями о хартлендах, островах-материках и т.п. Сегодня эти отрыжки теорий жизненного пространства сохраняются только у радикальных реваншистов, а в России – среди так называемых неоевразийцев и поклонников старой геополитики времен Хаусхофера.    

         В марте 1945 г. в Институте этнографии АН СССР состоялась закрытая от публики защита кандидатской диссертации П.И.Кушнера по проблеме «Западная часть литовской этнографической территории». На ней диссертант сформулировал проблему такими словами: «каким путем следует устанавливать этнический состав населения спорных территорий и что важнее при определении этнического характера территории – заселенность ее в настоящее время определенным народом или т.н. исторические права другого народа на эту территорию»[9]. Кушнер подверг критике «мажоритарный» метод, который отталкивается от существующего этнического большинства и предлагает при решении территориальных споров учитывать фактор «туземного» населения, которое имеет на определенную территорию «исторические права» на том основании, что данный народ сформировался на ней и связан с нею «длительным, многовековым пребыванием».

Вот какой ответ был дан советской этнографией того времени на этот до сих пор злободневный вопрос мировой науки и политики: «Длительное, многовековое пребывание народа в определенной местности отражается на его экономике, обычаях, психическом складе, т.е сказывается на его материальной и духовной культуре. Но, с другой стороны, и территория меняет свой внешний облик, подвергаясь культурному воздействию населения. Воздвигаемые населением постройки, дорожные сооружения, наконец, методы обработки земли, культурные насаждения и пр. придают всей местности определенный этнический колорит… Можно было бы дать такое определение этнографической территории: это – область, на которой данный народ развился, на которой он обитает (или обитал до недавнего времени) и с которой он длительно и непрерывно связан своей творческой культурной деятельностью»[10].

         У меня есть вопрос по поводу этой кушнеровской констатации, которая  изобильно представлена в современных текстах. Чьей этнографической территорией является Оренбуржье и чьей этнографической территорией является полуостров Крым или Курильские острова? Наконец, чьей этнографической территорией являются городские мегаполисы  типа Лондона, Нью-Йорка, Сан-Паулу, Сингапура, Москвы и вообще города, в которых живет большинство «данных народов»? В лучшем случае для современной эпохи кушнеровская концепция этнической территориальности не годится. Но и полвека тому назад она сработала далеко не лучшим образом.    

 

 

Основы современной территориальности.                              

                                        

В чем проблема с самим понятием «этническая территория»? Если рассуждать с точки зрения зарождения и раннего формирования той или иной культурной традиции, то даже в пределах одной яичной скорлупы могут сформироваться два жизнеспособных цыпленка, то почему для формирования этноса нужна никем другим не занятая или не используемая территория? Где и в какие времена в таком случае находилась «целостная территория», когда формировался русский или татарский этносы? Во всяком случае, Киев и в Новгород такими местами никогда не были, как ими не были Казань или древний Булгар. Это были территории давнего проживания носителей разных культурных традиций, и эти территории стали основой этногенеза многих народов. Во всяком случае, древний Новгород представлял собой своего рода федерацию славянских и финно-угорских племен, а также скандинавских насельников. Булгар был родиной целого ряда тюркских общностей, из которых сложилось несколько народов, а не только татары.  Подобный вопрос можно задать не только по русским и татарам, но и по всем другим народам, не говоря уже о тех, кто сформировал свою отличительность и самосознание уже в поздние времена европейской колонизации других регионов мира.  В целом следует, видимо, говорить о мнополярном этнообразовании и(или) этногенезе (термины физических антропологов, между которыми я не вижу разницы), если понимать этот процесс как пространственно-временной и без ограничений. То есть, этнообразование русских имело место и в процессе колонизации и проживания как в Рязанском крае, так и на Урале и в Сибири. Этнообразование, включая популяционно-генетические факторы, продолжается и в сегодняшнее время, ибо невозможно себе представить, что на все предстоящие столетия и тысячелетия человеческие коллективы обречены нести в себе сложившуюся в палеолите и неолите или позднее расовую географию и другие структурные компоненты человеческих обществ.    

         Конечно, география, прежде всего ландшафтные и климатические условия, играли важную роль при первичных заселениях и освоении территорий Земли носителями разных культурных традиций. Более того, сами эти культуры складывались или видоизменялись под воздействием естественной среды. «В то же время влияние географической среды нельзя преувеличивать, даже если она и ставит трудные проблемы перед человеческими коллективами», - отмечал академик В.П.Алексеев. Он же приводил пример того, как на протяжении десятилетий считалось, что возникновение изолированных языков в Дагестане, а значит, и народов, было вызвано труднодоступными горными перевалами и проживанием и проживанием в отдельных замкнутых долинах. На самом же деле, это многообразие языков и культур было в большей степени связано с внутренней эндогамией, т.е. не географическим, а социальным фактором брачного выбора. Даже в физико-антропологическом аспекте, современный облик народов складывается сравнительно поздно – в эпоху средневековья или чуть раньше, в конце I тысячелетия до н.э. – начале н.э. Это было время уже интенсивных пространственных перемещений людей, их физического смешения и активных культурных взаимодействий. Что же касается того, что В.П.Алексеев называл «процессом этнообразования», то он вообще считал, что «детальная реконструкция этногенеза на основе антропологических данных возможна лишь в исключительных случаях» [11].

Нам почти неизвестны современные народы, которые бы не мигрировали в пространстве или которые не размещались бы на уже обжитых землях. Собственно говоря, категория «подлинных» автохтонов сегодня представляет собой крайне малочисленную часть населения Земли, и это население известно как «индигенные» (аборигенные) народы, обладающие некоторыми специфическими правами, национальными и международными защитными механизмами. В России эта категория населения определена законом как «коренные малочисленные народы». Их численность составляет около четверти миллиона, но она растет, как и растет число претендентов попасть в этот утверждаемый правительством список. В российском законодательстве присутствует формула «территория традиционного природопользования», но она означает категорию публичного, а не имущественного права, хотя аборигенные общины хотели бы заменить слово «территория» на слово «земля» и объявить о своем исконном праве на владение 

Таким образом, исторический, археологический и лингвистический материалы свидетельствуют о том, что все народы сложились из разнородных племенных групп, что они есть результат миграционных перемещений и популяционных контактов, включая физическое и культурное смешение. Уже по этой первопричине «влияние географической среды на человека не может считаться определяющим фактором развития общества и основой изменений форм этнической общности»[12]. В конечном итоге, как суммировал эту «теорию этнических границ»  автор монографии о Кушнере молодой исследователь Сергей Алымов, этнические границы (по крайней мере, в Европе) являются переходными зонами, заселенными представителями нескольких национальностей и смешанных переходных групп. Поэтому само слово граница можно применять к этим зонам достаточно условно. Размытая и прерывистая этническая граница имеет мало общего с четкими линиями естественных и политических границ. Ее конфигурация неустойчива, постоянно меняется и зависит от характера взаимодействия граничащих народов, процессов колонизации, ассимиляции, политики государств и т.д.[13] Поскольку этнические границы чаще всего представляют собой районы со сложным этническим составом, основной задачей является определить, как считает Кушнер, «действительный национальный состав населения данной местности и его географическое размещение». Эта процедура достигается не только «субъективным» методом прямого вопроса об этнической принадлежности индивида, но и «объективным» методом через косвенное установление национальности по ряду признаков. Этот метод называется «реалистическим», так как национальность выявляется «по реально существующим этническим особенностям»[14].

С.Алымов считает, что в теории этнической территории и этнической границы не было никакой заданности, и все эти разработки никак не были связаны с советской внешней политикой и послевоенными территориальными приобретениями. На самом же деле аргументы советских этнографов того времени были связаны с вопросами послевоенного устройства в Европе и, в частности, с передачей территории  Калиниградской области Советскому Союзу, а руководимый Кушнером Отдел картографии был секретным подразделением института, куда не могли заходить другие сотрудники института. Что же касается идеологической подоплеки, то аргументы давнего заселения этих земель славяно-балтскими племенами активно использовались советскими государственными деятелями и пропагандой. Точно также сегодня эти же аргументы используются казахскими, украинскими, прибалтийскими националистами для обоснования территориальных границ бывших советских союзных республик или даже для территориальных претензий. Аналогичные мотивы можно встретить и в риторике крайних националистов в самой России.

Опыт мировой политики и современный взгляд на этничность не позволяют выстроить некую рациональность в соотнесении последней с государственными и даже внутренними административными границами. Теория Кушнера и территориальные постулаты в области этничности заводят политику в тупик и содержат большой конфликтогенный потенциал. Но тогда как соотносятся естественные рубежи и государственные границы с этническими ареалами в истории и в современности?

Связь между тремя картами существует, но скорее как конфликтная проблема, а не как гармония. Что касается природной среды, то она  оказывает влияние на формирование культуры и на развитие общества, хотя и не является определяющей.  Достаточно привести пример, что столь значимые природные рубежи, как, например, реки и горы, почти нигде не служат тем, что называется этнической границей. Реки Волга и Урал хорошо это демонстрируют. Уральские горы и Кавказский горный массив также являются зонами богатой этнической мозаики. Даже на кавказском высокогорье от первичных ущельных культурных комплексов, которые могли оформиться давно и без явных внешних взаимодействий, сегодня  мало что осталось. Скорее остались ментально-образные конструкции, как, например, нынешнее деление чеченцев на горных и на равнинных.

Что же касается морской береговой линии и берегов больших островов, то их, как правило, также населяют представители разных этнических сообществ. Берега Каспийского моря, поделенные между пятью государствами, могут быть тому убедительным примером.  А тем более Средиземноморье, где само море с его островами представляет собой не разъединяющую, а стягивающие культуры  конструкцию. Тем не менее, мы находим примеры, когда этническая граница проходит по естественным рубежам. Реки Амур, Дунай в его нижнем течении, Одер и Западная Нейсе разделяют довольно определенно такие народы, как китайцы и русские, болгары и румыны, поляки и немцы. Но вся хитрость в том, что эти естественные рубежи служат линиями государственных границ, и это уже административные барьеры, сопровождавшиеся даже насильственными переселениями (например, немцев с правого берега Одера и Нейсе в 1945 году) сформировали этнические границы, а не сама по себе водная артерия. Как писал Кушнер, «только в отдельных и весьма редких случаях стремление государства укрепить свои границы путем доведения их до стратегически важных естественных рубежей, а также подтянуть к этим рубежам границы этнических массивов основных национальностей, осуществилось в полной мере»[15].

Наш вывод состоит в том, что государственные границы устанавливаются и удерживаются в результате двух основополагающих обстоятельств: воленавязывания и волеизъявления, а также политических договоренностей и международных норм и соглашений. Везде и всегда действует принцип или силы, или самоопределения территориального сообщества – демоса. Этнический фактор является не главным, хотя именно он чаще всего выходит на переднюю линию аргументации и служит инструментом политической и даже военной мобилизации. 

  

 

Геоисторические образы и идентичность

 

 

О роли административно-государственных границ будет сказано ниже. Но с географией еще есть, в чем разбираться. Благодаря французской исторической школе Анналов было положено начало так называемым геоисторическим исследованиям, в центре которых образы географического пространства, которые создаются людьми и на которые природная среда реагирует в соответствии с этими образами. Поэтому в духе этой школы правильнее говорить не о географическом детерминизме, а о географическом поссибилизме, когда географическая среда предоставляет человеческим сообществам возможности для действий и развития. В классическом труде Ф.Броделя «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II» (1949)  среда этого региона и его границы представлены, по словам Замятина, как «упругий, пульсирующий, дышащий образ, захватывающий и отдающий обратно Атлантику, Центральную Азию, Восточную Европу, Русь. Средиземное море постоянно мигрирует как историко-географический образ, восприятию чего способствует и картографическая игра с наложением средиземноморских контуров на другие географические регионы»[16].  

         Именно Бродель заметил, что Средиземное море  в эпоху античности и средневековья воспринималось как море восточное, афро-азиатское, языческое и даже исламское. Европа «узнала» Средиземноморье и «уменьшила» его образ в физическом отношении (уже как часть самой Европы) только в эпоху Великих географических открытий, когда открылись новые трансокеанские пространственные коридоры для жителей континента[17].

         В наше время также создаются мощные образы различных регионов, стран и континентов. Эта работа с большими пространствами позволяет расширить привычные восприятия тех или иных регионов, включить их образы в более крупные образные системы. По поводу России в последнее время было создано много новых трудов, ибо возникло новое государство с точки зрения его географии и геополитической роли. В этой связи отмечу работы В.Л.Цымбурского[18] и В.Л.Каганского[19]. С волнующими кровь выводами этих географов-философов чаще всего мне как заземленному эмпирику было трудно согласиться, но важен сам факт интенсивного обсуждения темы – образ страны в пространственно-географическом аспекте. Здесь вообще много мифологии и образных конструкций, которые выдают или узость мысли (если речь идет об ученых), или первичность эмоционального начала (если речь идет о художниках и политиках). Например, теоретик российского пространства Каганский мыслит Россию только в имперской парадигме, не допуская мысли о возможности восприятия страны в аспекте национального государства: «Делать вид, что Россия не имеет значимых имперских структур, - безответственность или невменяемость, как и прожекты превращения России в национальное государство, при том, что не существует доминирующей этнической группы, как и нет ведущей профессии или конфессии»[20].

Столь резкое суждение основано всего лишь на плоском понимании нации и непонимании, что есть национальное государство. Но главное, из чего растут подобные суждения, это из растерянности перед российским пространством и неспособности осмыслить его как целое даже теми, кто сделал это своей профессией. Кстати, на эмоциональном уровне художники и даже российские обыватели с этим вполне справляются. Так, например, в словах нашего национального гимна С.М.Михалков один из шести куплетов посвятил географическому образу страны, и звучит этот немного абсурдный текст так: «От южных морей до полярного края / Раскинулись наши леса и поля. / Одна ты на свете! Одна ты такая -  / Хранимая Богом родная земля!». Хотя южных морей у России нет и леса с полями до полярного края никак не могут раскидываться, тем  не менее геообраз страны в тексте гимна был создан и он работает, раз его поют. Что касается обывателя, то мой покойный сосед по рязанской деревне Алтухово Иван Ефимович Ежов постоянно меня спрашивал, когда я приезжал в Мещеру на летний период, а «не продаст ли Ельцин Курилы японцам»? В этом вопросе звучало, что Курилы была «его» территория, хотя сам он дальше города Егорьевска никуда в жизни не выезжал.   

         Практика использования географическо-пространственных образов используется широко и другими государствами. Причем, именно для формирования национальной идентичности (безотносительно, есть или нет в стране доминирующая этническая группа, конфессия или профессия). Приведу только один пример. В 1997 г. по заказу кабинета Тони Блэра научно-исследовательским институтом DEMOS был подготовлен доклад «Британия: создавая заново нашу идентичность». Его автор, впоследствии директор Института внешней политики Марк Леонард, предложил шесть ключевых моментов для нового имиджа страны. Среди тех из них, которые получили наиболее четкое выражение в последующей политике правительства и нашли отклик в обществе, можно выделить три: 

  1. Британия провозглашается проводником глобализации – местом, где происходит обмен товарами, информацией и идеями, мостом между Европой и Америкой.
  2. Британия – это остров, обладающий уникальными творческими ресурсами. Он уникален во всем – от фундаментальных научных открытий до поп-музыки.
  3. Британия – это «нация-гибрид», черпающая свои силы в этническом и культурном многообразии.[21]

 

При чем здесь этнические группы, конфессии, а тем более профессии, чтобы самоопределяться как национальное государство? Кроме, как невменяемыми и безответственными суждения самого Каганского по поводу России назвать нельзя.

Географические образы имеют прямое отношение к выработке как национальной, так и региональной идентичности. Географический образ – это конструкция, которая ярко и экономно представляет регион или страну. Региональная идентичность призвана обнаружить тесные связи, укореняющие местные сообщества и отдельных людей, процедуры самоидентификации, в которых образ региона может предстать как образы населяющих эту территорию людей. «Общее в обоих случаях – внимание к географическому пространству, выступающему в роли желанного, полностью недостижимого и все же вполне реального эквивалента различных социальных и культурных сред»[22]. Региональная идентичность сказывается в существовании выпуклых и устойчивых образно-географических композиций, а хорошо освоенное пространство идентифицируется как система региональных и оригинальных образов.

Здесь можно привести длинный список примеров конструирования и использования региональных и местных идентичностей, которые мне известны или которые наблюдались мною лично в ходе этнографических наблюдений. В США и Канаде эти вопросы хорошо освоены не только наукой, творческими лабораториями, но и общественными активистами, включая туристов и краеведов. Образы Новой Англии и американского Запада имеют всемирное звучание и составляют важнейшие компоненты национальной идентичности. Канадский Север и французская Канада – это также основанные на географии и культуре национальные брэнды. Политика любого уровня в этих странах также зиждется на региональных образах. Достаточно привести примеры образов штатов, которые обладают мистической способностью голосовать на предварительных президентских выборах так, как потом проголосует вся страна. В России также в последние два десятилетия идет интенсивный процесс этнокультурного освоения региональных пространств, конструирование этномиров и этнодеревень, их коммерциализация и использование для просвещения и отдыха.

Как формируются региональные идентичности и  какие используются специфические географические относительно того или иного места, ландшафта, пространства? Есть некоторые исходные точки в конструировании значимой географии:

1.    определение и демонстрация типичного природного и культурного ландшафта (степь, тундра, горы, городской профиль, инженерные сооружения и т.п);

2.    наиболее известные памятники природного и культурного наследия;

3.    исторические и политические события, связанные с географическими объектами, изображенными на карте;

4.    известные люди, чья биография или деятельность связаны с географическими объектами, изображенными на карте.

 

 

Государственные и административные границы и их воздействие на культуру и идентичность

  

 

Государственные рубежи обрели характер четких и охраняемых линий сравнительно недавно, в эпоху становления современных государств. Они возникали и оформлялись как результат силы, переговоров, сделок или как результат освоения новых территорий на основе земледельческой или иной формы колонизации и по принципу territoria nullis («ничейной земли»). Именно по такому принципу осваивали Запад канадские и  американские колонисты, а российские колонисты осваивали Сибирь и Дальний Восток. Аборигенное население в расчет не бралось: главное, чтобы над новыми землями не висел флаг другой большой державы. Государство в лице армии, бюрократии и просвещенной элиты добивалось минимальной гомогенности населения хотя бы в аспекте языкового владения и вероисповедания, а также обеспечивало принуждением и пропагандой лояльность и патриотизм заключенного в рамках госграниц населения. Это население обретало общую идентичность по Отечеству и по правителю, а в культурном отношении основой служила культура большинства населения. В российском государстве таковой была русская культура на основе русского языка. Оба последних понятия имели расширительное содержание по сравнению с сегодняшними смыслами.

         Во время, описанное Н.В.Гоголем в повести «Тарас Бульба», (это 16 век) и даже во время жизни самого писателя (первая половина 19 века) понятие русского включало всех православных славян, а сам язык назывался российским. Граница тогда «воевалась» и действительно была барьером, отгораживающим враждебные племена и страны.

Государственные границы были и остаются важными атрибутами государства и его безопасности. Граница часто «закрывается на замок» и «объята тишиной». Поэтому  население страны в зависимости от исторической длительности существования стол  явной разделительной линии все больше воспринимается как радикально отличающееся от жителей других государств по другую сторону границы. Хотя мы знаем, что сами жители пограничной полосы имеют или сложный этнический состав, или же граница разрезает этнически родственное население по обе стороны. При условии нормального демократического управления, когда учитываются интересы всех меньшинств, приграничное население, независимо от его этнической принадлежности и соотнесенности с населением по другую сторону границы, гражданская лояльность является и национальное самосознание являются определяющими. Для проживающих в Оренбуржье граждан – русских, украинцев, казахов и других главной является российская идентификация. Именно поэтому особенно опасны и могут обрести драматический характер межгосударственные конфликты, ибо их первыми жертвами становятся пограничные области, где сами жители меньше всего хотят воевать друг против друга.

Государство, требуя лояльности от своих граждан, включая выполнение воинского долга и союзнических обязательств, вполне может направить военнослужащего против граждан другого государства, которые являются этнически родственными или близкими по культуре людьми. Тем самым через принуждение и гражданское воспитание государство создает в своих границах самые социально и политически спаянные сообщества, а культурная общность становится вторичной и обычно накладывается на сохраняющееся групповое и местное разнообразие. Нужно отметить, что в последние годы явно проявилась мощь индоктринации через средства массовой коммуникации и воздействия. Оказывается достаточно полпоколения и даже меньше, чтобы воспитать на месте прежних «братских народов» ненавистников, готовых воспользоваться k.s,sv поводом, чтобы повоевать против новых врагов. Поведение части украинских ультра-националистов по отношению к России и к русским подтверждает этот вывод: граждане Украины были среди чеченских вооруженных сепаратистов и среди грузинских военных в период событий в Южной Осетии в августе 2008 года.

Политико-административная карта мира – это самая жесткая карта из трех рассматриваемых, хотя ландшафт меняется гораздо медленнее, чем очертания политических образований, но у рек и гор нет своих армий, а есть только предоставляемые для человеческих сообществ возможности. Природная среда не может переделать человеческие сообщества, включая их конфигурации и культурные облики, если только речь не идет о длительных временных периодах, за которые случаются глобальные климатические изменения или о крупных природных катаклизмах. А вот политии вольны распоряжаться средой, и если они между собой договариваются, то могут совершать крупнейшие изменения на физической карте мира (вернуть к жизни высохшее море, затопить тайгу и плодородные речные долины, повернуть течение рек и т.д.).

Политико-административная карта имеет внутренние административные образования со своими собственными границами. Их формирование зависит от воли правителей и местных инициатив, или же от территории, которую контролировала красная конница Заки Валидова, как это имело место в момент принятия решения об образовании Башкирской автономии в рамках РСФСР. При решении вопроса, как поделить пространство внутри государства и как установить границы между административными единицами, действуют разные факторы и соображения. В СССР были как «укрупнения», так и «разукрупнения», но основным был федералистский подход, позволявший учитывать многообразие России и сохранять ее целостность, в том числе и с помощью силы тоталитарного/авторитарного режима. 

Политико-административная карта Российской Федерации  как исторического российского государства существенно изменилась после распада СССР. Социалистический федерализм на основе так называемого национально-государственного устройства привел к разделению страны по линиям союзных республик. К географии и к этническим ареалам в их любых интерпретациях (наличествующий мажоритарный или автохтонно-исторический подходы) переделка этой карты имела самое косвенное отношение. Только самые напуганные новыми шовинистическими национализмами (азербайджанским Эльчибея, грузинским Гамсахурдиа, молдавско-румынским Снегура) и имевшие внешнюю поддержку бывшие «двойные меньшинства» (карабахские армяне, абхазы и южные осетины, приднестровцы) попробовали бросить вызов новому государственному разделу исторического российского государства. Почти во всех случаях у них получилось одержать военную победу и создать фактически независимые и до последнего времени непризнанные государственные образования. Только Абхазия и Южная Осетия после августовской 2008 г. войны в Грузии и признания со стороны России сделали новый шаг в сторону оформления государственности.

Сегодняшние внешние границы России менее всего отвечают принципу этнической территориальности. Только одних русских за пределами страны осталось около 20 миллионов. В этнополитическом дискурсе появился концепт «разделенного народа». В самой России проживают аналогичные и довольно многочисленные «сколки с этносов» (терминология Ю.В.Бромлея и Ю.В.Арутюняна) – украинцы, казахи, немцы, финны и т.д. Появились проекты и программы собирания этнических соотечественников на территории «своей» государственности. Если они не подкреплены факторами материального поощрения и идеологической пропагандой, а также если в странах нынешнего пребывания соотечественников им нет прямой угрозы, то эти проекты обычно заканчиваются слабыми результатами. Этничность фактически не работает при определении человеком местом своего постоянного проживания и  государственной принадлежности.

Однако почему сохраняются и мощно проявляют себя чувства исторической Родины и что удерживает людей определенной этнической принадлежности именно к данному государству: русских, татар и калмыков –к России, грузин – к Грузии, казахов – к Казахстану? Если этническая карта и политико-административная карты  между собою связаны очень вольным или волевым путем, тогда почему этнические соплеменники не рассыпаются из государства и даже его определенного региона как из дырявого мешка? А потому что государственные сообщества не являются просто согражданствами – носителями одинаковых паспортов. Гражданско-политические сообщества создают и воспроизводят свою культуру, создают для этого благоприятные условия и культурно-родственную управленческую бюрократию. Даже объявив в своем Основном законе – Конституции внеэтнический характер государства как машины управления, организации жизни и обеспечения безопасности граждан, все равно это объявление осуществлено на русском языке, т.е. на языке доминирующей этнической общности (народа или нации) и подавляющего большинства населения. Это и есть одна из скреп, удерживающих носителей определенной этничности в рамках государства, где составляющие эту этничность признаны и являются референтными культурными компонентами (в английском языке на этот счет  есть понятие core culture).                

В чем-то схожий механизм консенсусного признания особости, людской привязанности, средового комфорта и историко-культурной связи работает и на внутригосударственном уровне в странах с большим этническим и регионально-историческим разнообразием. Что удерживает галисийцев в Галисии, басков в Басконии, каталонцев – в Каталонии и что заставляет испанцев этих трех регионально-этнических идентичностей сохранять и защищать автономные статусы соответствующих провинций? Явно, что география здесь на последнем месте, хотя на эмоциональном уровне может быть и на первом. Исторические корни и культурно схожая среда (своего рода этнически окрашенная местность) играют очень важную роль в выборе места проживания и в приверженности этому месту. И все же, по моему мнению, обозначенный (как республика, округ, район) политико-административный статус и успешное управление (good governance) являются главными факторами стягивания и удержания носителей этничности от рассыпания или растворения. Именно существование в СССР и в нынешней Российской Федерации некоторого пусть даже символического совпадения этнической и политико-административной карт позволило сохраняться уникальной этнокультурной мозаике России. Здесь есть свои риски, за которые мы заплатили свою цену, но здесь есть и позитивный урок мирового значения, которым может гордиться наша страна.    

Современная ситуация во многом изменилась, но многие принципы государствоустройства многоэтничных образований остались прежними, но с важными коррективами, о которых и шла речь в нашем докладе. 

 


 

[1] Л. И. Мечников. Цивилизации и великие исторические реки: Географическая теория развития современных обществ. Пг., 1918.
[2] В. П. Алексеев. Избранное. Том 2. Антропогеография. М.: Наука, 2007. С. 250.
[3] С. П. Толстов. Расизм и теория культурных кругов: Наука о расах и расизм / Тр. НИИ антропологии МГУ. М., 1938. Т. IV.
[4] См., напр.: Б.В.Андрианов и Н.Н.Чебоксаров. Хозяйственно-культурные типы и проблемы их картографирования / Сов. этнография. 1972. № 2.
[5] Современные этнические процессы в СССР. 1977. С. 11.
[6] Э. Геллнер. Нации и национализм.
[7] Масов. Топорное разделение.
[8] T. Martin. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca – L., 2001. P. 36.
[9] Цит. по С.Алымов. П.И.Кушнер и развитие советской этнографии в 1920-1959-е годы. М., 2006. С. 144.
[10] П. И .Кушнер. К методологии определения этнографических территорий / СЭ. 1946. № 1. С. 14.
[11] В. П. Алексеев. Историческая антропология и этногенез. М., Наука, 1989. С. 436-437.
[12] П. И. Кушнер. Этнические территории… С. 21.
[13] С. С. Алымов. Указ соч. С. 152.
[14] П. И. Кушнер. Этнические территории... С. 42.
[15] Там же. С. 23.
[16] Д. Н. Замятин. Культура и пространство. Моделирование географических образов. М., 2006. С.31.
[17] Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II. Часть 1. Роль среды. М., 2002. С. 258, 300-304.
[18] В. Л. Цымбурский. Россия – Земля за Великим Лимитрофом: цивилизация и ее геополитика. М., 2000.
[19] В. Л. Каганский. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М., 2001.
[20] В. Каганский. Невменяемое пространство / Отечественные записки. 2002 № 6(7). С.15.
[21] Михаил Липкин. XXI век по Гринвичу: Британия в поисках постимперской идентичности / Вестник российской нации. 2009. № 2(4). С. 136.
[22] Д. Н. Замятин, Указ. соч. С. 36.